Вскоре Нгэвэн опять проснулась, прислушалась к мышкиному храпу и решила: великан крепко спит. Взяла она топор и направилась в угол, да на желудь ногой наступила – поскользнулась и упала. Топор – бух! – отлетел на разрубленный котел.
– Опять не спится, бабушка? – подал Калгама голос.
– Ох, не спится, милый, всё брожу и брожу, – ответила Нгэвэн. – А ты-то как на прежнем месте оказался?
– А я когда у чужих ночую, тоже брожу по дому, – засмеялся Калгама. – Ничего с собой поделать не могу!
Поняла ведьма: перехитрил её великан. «Ладно, – думает, – сейчас я тебе устрою!» Вышла она во двор, а там, под кустом бузины, у неё хранился ковшик с волшебным снадобьем. Набрала Нгэвэн его в рот и давай стены домика обрызгивать. В тот же миг он весь железом покрылся. «Ну-ка, попробуй теперь, великан, выйти из него, – ухмыльнулась ведьма. – Никто ещё не смог меня перехитрить!»
Довольная, она хотела в дом вернуться, но решила: нужно Калгаму посильнее испугать. Её лицо снова квашней стало. Вылепила Нгэвэн страшную морду: и на тигра похоже, и на медведя, нос вытянулся как у крокодила, вместо зубов – клыки. Страшно, аж жуть!
– Теперь, удалой молодец Калгама, никуда ты от меня не скроешься, – принялась радостно напевать ведьма. – Испугаешься, оробеешь – зарублю тебя топором, раздеру клыками. Кровь твою буду пить, мясо твоё варить стану, из кожи твоей крепкую обувь сошью!
Калгама эту песенку услышал. Что делать? Можно, конечно, из лука Нгэвэн убить. Но в тесной избушке не развернуться – не натянешь тетиву как следует. Бросаться с ножом на женщину, пусть и ведьму, тоже как-то не хочется. Тут вертел подал голос из мешка:
– Ты мне помог – я тоже тебе помогу!
Попросил он Калгаму подвесить его над дверью. Ведьма ничего об этом не знала. Открыла дверь, фурией влетела и – бац! – стукнулась головой о вертел, да так крепко, упала – и не дышит. А когда она память теряла, её лицо снова вроде теста становилось.
– Э! Да у тебя лица нет! – поразился Калгама. – Без лица – хуже не бывает! Чего угодно от такой твари можно ждать.
Мышка из угла выскочила, уставилась на ведьму – от ужаса у неё аж усы встопорщились. А Нгэвэн очнулась, потрясла разбитой головой и наткнулась взглядом на мышь. Тут же её лицо забродило, запузырилось, как тесто для блинов – и вот уже носик вытянулся, глазки-бусинки заблестели, усы встопорщились, мышиные ушки выросли.
– Ах! – молвила мышь и вверх лапками в обморок упала.
Нгэвэн – мышиная морда встрепенулась, вскочила, чтобы в Калгаму вцепиться, да в это время вертел упал ей на голову. Сильно ударил он ведьму, у той аж череп зазвенел. Снова грохнулась Нгэвэн на пол.
Великан не стал дожидаться, когда она очнётся. Снял с себя пояс, связал ведьму и сел возле неё. Ножом играет да посмеивается.
Очнулась Нгэвэн, попыталась вырваться из пут, только сил у неё не хватает. Решила она позвать Гаки. Ворона на ночь всегда на крыше устраивалась. И теперь там сидела.
– Гаки, подружка! – позвала ведьма. – Лети на помощь! Выклюй глаза Калгаме, проглоти желудь, унеси вертел прочь, и сороку разорви!
Сорока-то без опаски на голове ведьмы сидела и долбила её клювом, волосы больно дёргала.
Услышала Гаки хозяйку, да только никак ей в дом не попасть: стены железные, стекла в окнах – тоже, а в ручке двери вертел – как запор. Скакала, скакала ворона, что ей делать – не знает. Но, хитрюга, придумала-таки! Решила пробраться в избушку по печной трубе.
Калгама услышал шорох в трубе, смекнул, в чём дело и быстренько поставил под дымоход котёл с кипятком. Гаки в него и угодила. Ошпаренная, выскочила и, оглашено каркая, насилу из трубу обратно вылезла. А сорока её из избушки пугает:
– Вот как вылечу, последние перья повыдергаю!
Пуганой вороне дважды повторять не надо. Пулей умчалась прочь, и думать забыла о ведьме-хозяйке.
Калгама по-прежнему возле Нгэвэн сидит, ножом поигрывает и нарочно её пугает:
– Придётся с тобой покончить, бабушка ведьма! Злая ты, вредишь всем. Слово твоё – пустой звук, обещаний не держись. Сколько душ ты погубила, сколько бед принесла. Убить тебя мало!
Нгэвэн дрожит, горючие слёзы льёт. Не ожидала, что друзья с ней совладают. Как же так? Даже колдовством их не одолеть. От бессилья в ведьме только больше зла копится. Плачет, а сама мечтает: погоди, мол, Калгама, всё равно обхитрю тебя, пожалеешь меня – отпустишь, а я удобный момент улучу и, как пить дать, убью, у-у-у!
От злости вскипает всё в ведьме, но она сдерживается – жалобит Калгаму, овечкой прикидывается. Только лицо выдаёт её: то вспенится, то белыми пузырями пойдёт, то в комок изомнется, то квашнёй вспучится. Была у ведьмы мышиная морда, а как старуха заволновалась, из её лица то мерзкая личина лепится, то сорочий клюв прорезывается, то вместо глаз – два желудя, или скулы великана вырисовываются. Всё, что видит, копирует. А страшная маска, которая время от времени мелькала, – ни что иное, как отражение внутренней сути ведьмы.
Себя со стороны Нгэвэн не видела, а то бы и сама поразилась мгновенным изменениям лица. Такая образина и в кошмарном сне не приснится!
– Почему медлишь, Калгама? – пискнула мышка. – Убей её, пока она нас не убила!
– И правда, – поддержала сорока, – нельзя ей верить. Всё равно правду о бусяку не скажет. Сами их найдём!
Но молчит Калгама, пристально на ведьму смотрит да с улыбочкой ножом поигрывает. Ждёт, что Нгэвэн ещё скажет.
– Смилуйся! – запричитала она. – Никого никогда обижать не буду. Доброй стану. Всё, что хочешь, для тебя сделаю. Только отпусти меня, славный великан Калгама! Ты добрый, а добрые умеют прощать.
– Ладно, – великан сделал вид: поверил ведьме. – Развяжу тебя. Не вздумай слово нарушать – плохо будет!
«Ага, – подумала ведьма. – Смотря кому – плохо. Уж я постараюсь верх взять! У, как я тебя ненавижу. Никогда такого унижения не испытывала, бедная я, бедная…»
Ласково разулыбалась ведьма, тихая да смирная. Перво-наперво, домик расколдовала: дунула-плюнула, спало железо со стен.
– Скажу, как до пещеры бусяку дойти, – сказала она. – На горизонте синие горы стоят, среди них выбери самую высокую, на неё и держи путь. Как подойдёшь к быстрой речке, увидишь берёзу. Одна ветка у неё чёрная, высохшая, торчит как перст – указывает дорогу к жилищу Хондори-чако и сестры его Амбакты.
– Правду ли говоришь?
– Правду! – побожилась Нгэвэн. – Только не говори бусяку, что путь я указала. Не простят они меня.
Сама-то, однако, вероломное замыслила: не удастся самой Калгаму обхитрить, так уж непременно вперёд него успеет до бусяку добраться. Была у неё волшебная палка: сядет на неё – и летит, куда захочет, только ветер в ушах свистит! Успеет предупредить Хондори-чако и Амбакту, вместе придумают, как извести-уничтожить великана, а потом и женой его полакомиться.
Решила ведьма: успокоился Калгама, потерял осторожность. И надумала его в последний раз обхитрить, будь что будет!
– Хочешь, помогу тебе ещё сильнее стать? – спрашивает. – Есть у меня верное средство!
– Что за средство?
– Оно вон в том котле, – указывает ведьма. – Только его сварить сначала надо! Влезешь в него – покроешься весь железом. Никто тебя не одолеет!
– И не старайся даже, – отмахнулся Калгама. – Всё равно я в тот котёл не влезу.
Не дурачок Калгама, понял: не успокоилась ведьма, снова хочет его обмануть. Это ж надо выдумать такое: прыгнешь в кипяток – кольчугой покроешься! Варёный великан получится, а не чудо-богатырь. Сказки Нгэвэн рассказывает, думает: поверит ей простодушный Калгама.
– А я во двор котёл вынесу, – не успокаивается ведьма. – Бабушка-то я непростая, сам знаешь. Дуну на котёл – он в сто раз больше станет.
– Интересно, – хмыкнул Калгама. – Ну, давай попробуем!
Мышка с сорокой в один голос принялись отговаривать его:
– Не прыгай в котёл. Сваришься! Не верь подлой ведьме. Обманет!
Подмигнул им Калгама украдкой, а для вида цыкнул:
– Молчать! Нечего со старшим спорить.
